Чорт и Помещик

ГАЗЕТА

Чорт есть русский интеллигент, есть профессиональный оппонент. Чорт есть вообще. Он как бы существует. Он насылает морок умозрительных энурезов, делает уродца-младенца Спора бабище коричневой Истине, полемизирует, прется под окнами в глухую нечистую ночь, тайно вылезает из механически повторяющихся, как некий адский принцип, скачущих по желтой мочевидной бумаге рябых и криворылых черных столбцов, и когтем, под которым сажа, перхоть, – рвет плевы цельности, радости и сообразия у дев, спящих в отдаленных, тихих, синих русских деревнях, а то водит над их очами синюшной залупой, делает дымный знак – и во сны вводит политозную похоть; так чорт смрадно бытует в косных, смущенных сказаниях русского народа, зовут его «враг»; чорт водим силами, высшими себя. Чорт одержим идеей конца времен, зеленого, как плесень, и коричневого, глухого, чорт – эсхатолог странного закала. Чорт, как правило, часто ликует, мохнатый, сорный, сиворылый, гнилоклыкий, среди вьюг и дымов последних известий, чешет меж лопаток длинной палочкой сплетен, празднует победы, пия лампадное масло, прилизываясь к сукровице трещин, что покрыли землистые ступни русских юродивых. Чорта может видеть на нечетких, серых, ревматических фото в газете единый, кто чорта не боится – старый, седой, белоснежный помещик. Напротив, только помещика и боится черт. Помещик живет во все времена года в широком голубом, алом поместье; его крепостные силы в плодосбор сбирают с черемух налитой свет, поют песни. Глубоко усевшись у огня в вишневых и яблочных своих креслах, помещик коротает зиму. То ли под усами улыбаясь, то ли нет, трубку раскуривает, раскрывает газету – и чорт ну метаться из полосы в полосу, с шапки в подвал, ну нонпарелью виться, ну изгибаться тенями клише! чорт верует в помещика, но дрожит, чует щетинистыми гундосыми ноздрями, что высшие его авторитеты и водители вдруг оставили его здесь на расправу, одного, в старой, крепкой, скрипучей, как время и звездная рождественская зима, барской усадьбе: а ну как схватит, сомнет, сломит! ну как извлечет вон – и снесет за шкирку в клозет, и, уютно кряхтя, воссядет, и вечным адским вопросом, политесом серного морока, крепко вытрет мозолистый свой, простой, но суровый зад!.. Но помещик все сидит; и уж не глядит в газету; и дремлет; трубка тлеет; искорка прыгает, пыхает, – и в желтом, сыром листе, в самой сердцевине, явилась вдруг нечаянная дырка – шире – и вот обнажает скрытую до времени, но теперь уже растущую въяве пустоту, вполне гулкопустую, бесцветную, но с алой, жгучей каймой огня, ползущего по самому краю.

Сергей Круглов.